Дата: Вторник, 09.08.2011, 22:27 | Сообщение # 151
Коренной житель
Группа: Пользователи
Сообщений: 236
Статус: Оффлайн
ПОЭМА ГОРЫ (НАВЕЯЛО)...
Была в моей жизни Гора. Высоким отвесным уступом она возвышалась над бурной и мощной рекой. Высоченная, уходящая от самой воды в ярко-голубое небо. Мимо неё сновали больщущие машины, яркими огнями сверкала электросварка, прожектора освещали возводимую рядом людьми новую гору. А ей же доставались отблески огней.
В тело горы вгрызались стальными бурами, взрывали и били отбойными молотками. Сколько-то людей она в своём нутру похоронила: завалила в штольне. Эта штольня была молчаливым напоминанием остальным: "Не лезь!"
Но люди лезли. Они её покоряли. Они над ней надсмехались. А она , покрытая рыжеватым лишайником, мхом да какой-то невзрачной растительностью, молчала и суровела день ото дня.
Мне было семь лет, когда я с ней познакомился. На самый верх шла деревянная лестница, по которой люди то поднимались, то опускались, спеша по своим делам. Была зима и от снега вокруг, инея на деревьях, клубов тумана от незамерзающей реки гора была сказачно красива. Казалось, что руку протяни и Дед Мороз выйдет тебе из-за сугроба. Валенки приятно скрипели по замороженным деревянным ступеням лестницы. И подниматься на самый верх было нетрудно: ноги сами несли, а - в случае чего - сзади отец. Он всегда придёт на помощь. Он же отец: самый-самый лучший и надёжный.
В десять лет мы с Андрюшкой решили эту гору покорить. Начитались разных книжек приключенческих, напридумывали себе чёрт-те что и в один майский день сказали себе:
- Сегодня или никогда!
Гора поддавалась легко. Каждый выступ был надёжен, да и когда карабкались, то казалось, что гора не такая отвесная и совсем не страшная. Мы шутили, смеялись над собой и над друг другом. Солнце поднималось всё выше и выше. Крики чаек над бурной рекой становились всё тише и тише. Мы выдохлись где-то на полпути. Решили передохнуть и остановились.
-Мама....., - это кто-то из нас даже не закричал, а просто выдавил по слогам.
Наши взгляды упали в самый низ. Люди были крошечными. Машины - игрушечными. Под нами были скалы. Вниз пути не было. Заплакали оба. Разрыдались в голос. Наверное мы бы так и проревели от страха до самой темноты, но найти нас не смогли ни милиция, ни пожарные, ни добрые люди. Просто никому бы в голову не пришло, что двое десятилетних мальчиков да ещё из благополучных семей полезут ... да куда! На гору да ещё со стороны реки по отвесной стене.
Проревев неизвестно сколько времени, мы решили лезть на самый верх. Обратного пути у нас не было и - в случае чего - дома нас обоих ждал отцовский ремень.
Из-за юного возраста нам и в голову не пришло, что мы можем погибнуть. Мысль была одна:
- Нужно взобраться на гору до того, как родители придут с работы.
И мы полезли вверх! Гора перестала нам поддаваться: камушки то и дело с шумом осыпались вниз, уволакивая за собой другие, которые готовы были потащить нас с Андреем за собой. Но мы уже не плакали, мы рьяно лезли вверх. Руки разбитые в кровь, поломаные ногти, одеревеневшие ноги, пересохшее горло и размазанные слёзы на загоревших от майского солнца щеках, - такой невзрачный вид имели мы с одноклассником, когда взобрались на эту гору. Мы долго лежали на самом её верху, боясь смотреть вниз, туда, где игрушечные машины сновали взад-вперёд, где люди были похожи на муравьёв.
Уставшие и обессилевшие мы спустились по противоположному - отлогому - спуску и дали клятву:
- Никогда и никому не говорить о том, что покорили Гору, но в случае сильной беды или радости прийти по отлогому подъёму и постоять на её вершине.
Я был на её вершине 08.08.2009г.
На самой вершине, что представляет собой равнобедренный треугольник смотрящий вершиной на север - по течению реки - стоять было страшно.
Далеко внизу бурлила, катила свои тёмно-зелёные со стальным отливом воды река. Кричали чайки вдалеке, набегал ветер. Он - на вершине - был сильный, порывистый и холодный. Я смотрел вниз и видел рыжевато-красные камни, торчащие, как зубья, и мне становилось страшно от мысли:
- Мы же могли погибнуть с одноклассником. Пролетела в памяти вся моя жизнь и я вспомнил нашу детскую клятву, наивную и придуманную "вдогонку" какой-нибудь приключенческой книжки:
- Но в случае сильной беды или радости придти по отлогому подъёму и постоять на её вершине.
И вот я на вершине. Помню всё до мельчайших подробностей. Даже помню цвет своей болоневой курточки - фиолетовый с красными манжетами-резинками. А вот Гора помнишь ли ты меня? Только крики чаек далеко внизу и рёв речной воды. Ветер взъерошил мне волосы на голове.
- Спускаемся вниз, Алексей, а то я замёрзла. Хоть и август на дворе, а здесь - на вершине - как-то холодно и неуютно, - моя спутница тянет меня за рукав, а я всё стою и смотрю вниз.
Мы тихонько сойдём по отлогому спуску в долину. Я расскажу ей эту историю и она, удивлённо взмахнув ресницами, спросит:
- Зачем вы это сделали, зачем лезли на Гору?!
- Сашка, милая! Это была детская игра, детское непонимание опасности и возможных последствий такого поступка. Всё благополучно завершилось, но между нами появилась тайна и эту тайну мы пронесли через всю свою жизнь. И ещё. Мы познали тайну Горы. Гора только в самом низу нестрашная, а ближе к вершине - по страху - приближается к лику смерти.
Солнце село, гора погрузилась во мрак, огромный диск луны выкатился и залил её своим светом. Подуло холодом и стало как-то не по себе. Мы ускорили шаг и гора осталась где-то далеко за нашими плечами. Мир стал добрым, тёплым и совсем не страшным.
Дата: Суббота, 20.08.2011, 21:25 | Сообщение # 152
Коренной житель
Группа: Пользователи
Сообщений: 236
Статус: Оффлайн
БЫЛО Б НАМ С ТОБОЙ ХОРОШО ВДВОЁМ...
- На следующей остановке, пожалуйста!, - отрываю взгляд от книги, аккуратно её закрываю, заложив закладку между страниц, и неспеша убираю толстенную, в тёмно-бордовом переплёте книгу в свою сумку. Поворачиваю голову в сторону водителя, чтобы понять: услышал ли он мою просьбу.
Маршрутка плавно тронулась с остановки и понеслась дальше, а я, бросив взгляд на водителя, оцепенела. Что-то знакомое показалось мне в его облике.
Посеребрённые виски, взгляд уставших голубых глаз, морщинки вокруг них, обручальное кольцо на правом безымянном пальце, в голубую полоску рубашка, бледно-голубые джинсы плотно обтягивают ноги водителя и... чуть заметный шрам, рассекающий правую соболиную бровь напополам. Этот шрам и эти глаза, эта улыбка, широкая и добрая, открытая и до сих пор ослепительная от белоснежных зубов, заставили меня вспомнить когда и где я уже видела этого человека.
В то утро, невыспавшись, не успев допить чай и не позавтракав, я отправилась на станцию провожать Витька на поезд. Специально выехали пораньше, ибо дождь, моросивший всю ночь, напитав землю сыростью, превратил дорогу, ведущую на станцию, в расхлябанную колею, по которой еле ползли машины.
На станцию мы приехали раньше положенного и поэтому решили прогуляться по перрону, чтобы хоть как-то скоротать время до прихода поезда. Витька нервничал. То достанет пачку сигарет из кармана плаща, повертит её в руках и сунет её обратно. То начнёт щёлкать зажигалкой. То ускорит шаг, то внезапно остановится, развернувшись на носках ботинок.
- Приедешь, позвонишь мне, добро?!, - я пытаюсь увидеть его голубые глаза, но Витька, отсупив на шаг назад, уже начинает теряться в тумане.
Щёлкает зажигалка, осветив лицо. Заалел кончик сигареты. Вдыхаю его аромат. Он терпкий и мне не нравится. Закашлялась. Мне обидно, что Витька уезжает так внезапно, словно кто-то гонит его туда. Может и, вправду, его кто-то ждёт там?! Рой мыслей проносится у меня в голове.
- Ты черкани пару строк, - я беру его за рукав плаща, словно не хочу расставаться с ним, - Как приедешь, сразу и напиши. Мой адрес у тебя записан в блокноте.
Витёк несильно, но аккуратно освобождается от моих пальцев, что держат рукав плаща. Краснеет, но молчит. "Колокол" громкоговорящей связи просыпается, оттуда слышны какие-то хрипы и непонятное бормотание, потом резкий металлический голос объявляет о прибытии скорого поезда.
Народ начинает суетиться, бегать по маленькому перрону, кто-то толкается, голоса приглушены туманом и сыростью осени, вдалеке алеет сигнал светофора. Раздаётся пронзительный свист приближающего поезда, поезд вкатываеся на станцию.
Витька целует на прощанье, хватает сумки и большой чемодан, через минуту он уже в вагоне, его силует мелькает в вагонных окнах и исчезает в купе. Поезд трогается, неспеша набирает скорость и через мгновение только три ярко-красных фонаря горят, удаляясь и удаляясь от станции.
Моросит дождик, зеваю от недосыпа, усталости и какой-то опустошённости. Понимаю, что Витька уехал навсегда. Незачем ему возвращаться на эту станцию. Никто и ничего его не держит здесь. Бреду, утопая в лужах, к машине. Сажусь, закуриваю. И вдруг начинаю плакать. Со стороны это выглядит по-детски, но я не могу успокоиться и вот уже обхватив обеими руками руль и опустив голову на него, реву.
Успокоюсь также внезапно. Шмыгну носом, вытру глаза рукой, вздохну, включу зажигание и тихонько тронусь с места. Так мы расстались с Витькой навсегда.
Пройдут годы и я, возвращаясь домой, увижу те же голубые глаза, ту же улыбку и ту же соболиную бровь, рассечёную шрамом. Я вспомню всё или почти всё. Но и бровью не поведу, что узнаю Витьку. Только поблагодарю водителя маршрутки при выходе и... аккуратно закрою за собой дверцу, а не хлопну со всей силой.
Узнал ли он меня?! Узнал! Только виду не подал, улыбнулся же мне так, как когда-то. И посмотрел на меня так, как много лет назад смотрел, когда я появлялась на пороге его дома. Просто у каждого своя дорога, своё шоссе. У него - крутить баранку по маршруту, а у меня - ездить этим маршрутом на работу и с работы. Странно. И почему мы раньше не встретились?!
Бывает же такое. Лет пятнадцать мы не видились. А здесь - раз - и " На следующей остановке, пожалуйста!"
Знаю одно: он тогда сбежал, а я понимала это и ничегошеньки не предприняла, чтобы его удержать рядом. Теперь у него на пальце кольцо, а у меня в душе - сполохи воспоминаний нашей жизни - тогдашней - совместной - той станции, на которой поезд стоит всего две минуты.
Дата: Понедельник, 22.08.2011, 01:18 | Сообщение # 153
Авторитет
Группа: Редакторы
Сообщений: 819
Статус: Оффлайн
Fadin,
Алексей, прочла все пропущенное ранее. Вы хороший пейзажист и мастер кратких характеристик. А мелодии августа и его грустная романтика напоминают не только о скоротечности жизни, но и о движении вперед, к новым преображениям Глубоки по смыслу и воспоминания о горе, и о несостоявшемся счастье двух ранее близких людей. Но, может, вы покажете здесь уже не только свои эссе, а что-нибудь и более фундаментальное - новеллу, пьесу, большой очерк. С вашей тягой к перу и легкостью изложения, наверно, это не сложно. Напишите. А, может, уже есть готовое?
Среди снимков особенно впечатлил тот, где две горы и водная гладь дают зримое ощущение покатости земли. Спасибо вам за взгляд вглубь себя. "не хлебом единым"
Дата: Пятница, 23.09.2011, 11:23 | Сообщение # 154
Авторитет
Группа: Друзья
Сообщений: 801
Статус: Оффлайн
СКАЗКА О ЛУННОМ ЛУЧИКЕ от мальчика Миши
Мне пришло письмо – переслали от имени Татьяны Серебряковой. Это сказка, очень светлая и чистая, заставила меня задуматься. Пусть эта сказка покрепче «привяжет» лунного мальчика Мишу к Земле!
АВТОР ХОЧЕТ ВСЕГО ЛИШЬ, ЧТОБЫ ЕГО СКАЗКУ ПРОЧИТАЛО КАК МОЖНО БОЛЬШЕ ЛЮДЕЙ. ЕМУ ЭТО ВАЖНО.
Эту сказку написал мальчик, живущий в хосписе, – Мишка, ему 12 лет. С прошлой осени он «отказной» у врачей. Он написал ее на школьный литературный конкурс, но это не так важно. …Важно, что он хочет, чтобы его сказку читали. Чтобы чувствовали – кому нужно и кто захочет… Когда Мишка лежал в реанимации, ему пообещали, что его сказку будут еще читать. На сегодня – ему лучше. Но это одно из тех Чудес, что мы можем сделать своими руками – чтобы исполнилось желание ребенка и сказка прошла более длинный путь. Мишка заслужил это. СКАЗКА О ЛУННОМ ЛУЧИКЕ
«Жил-был маленький золотистый лунный лучик. Он был совсем тонкий, с трудом пробивался сквозь густые тучи. В сумрачном лесу он часто терялся среди веток, и не мог попасть в комнату через окно, если шторы были задернуты. Он мечтал стать таким, как старшие братья – сильные и яркие солнечные лучи, что бы приносить всем тепло, жизнь и радость.
Лучик печалился: «Неужели я всегда буду таким слабым? Что я смогу сделать хорошего?»
Но однажды красивая серебряная звездочка сказала ему: «Мы с тобой – особенные. Мы умеем светить ночью и дарить миру волшебство. Просто гори от всего сердца и ничего не бойся!»
И лунный лучик побежал по темной воде реки и нарисовал сверкающую дорожку. Все птицы, рыбы и даже деревья на берегах залюбовались ею. Потом лучик пробрался в открытую форточку одного дома и ласково погладил по щеке малыша, который увидел сказочный сон. Лучик заиграл на лесной листве и помог заблудившемуся олененку найти свою маму.
А к утру он, усталый и счастливый, возвратился домой – в лунный диск. И спрятался там до заката, до следующих подвигов!»
*** СПАСИБО ОГРОМНОЕ ВСЕМ, КТО ПРОЧИТАЛ СКАЗКУ, КТО РАЗМЕСТИЛ У СЕБЯ – ВСЕМ, КТО ПОМОГАЕТ ДЕЛАТЬ ЧУДЕСА СВОИМИ РУКАМИ! И ДАВАЙТЕ ВСЕ ВМЕСТЕ ПОПРОСИМ ВЫСШИЕ СИЛЫ ПОМОЧЬ МАЛЕНЬКОМУ СКАЗОЧНИКУ НАПИСАТЬ ЕЩЕ ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ МНОГО СКАЗОК! Сибирячка
Дата: Понедельник, 03.10.2011, 14:40 | Сообщение # 155
Авторитет
Группа: Друзья
Сообщений: 801
Статус: Оффлайн
Алексей! Уж осень наступила - пора творческого подъема для людей пишущих. Сама я, к сожалению, не могу писать так, как вы с Мариной Ивановной - на одном дыхании. Читаю вас с удовольствием. Может что-то новенькое уже вышло из-под ваших, так сказать, перьев? Сибирячка
Дата: Вторник, 04.10.2011, 11:46 | Сообщение # 156
Авторитет
Группа: Редакторы
Сообщений: 819
Статус: Оффлайн
pvr1953,
Верочка, осень - действительно пора творческая. А вот насчет подъема... что-то я все меньше его испытываю. По разным причинам, стоит ли их перечислять. Да вы и сама излагаете увиденное и пропущенное через себя на достаточно высоком уровне. Дерзайте! Я все время наблюдаю за вами, все прочитанное мне очень нравится, а все ваши эмоции немедленно переселяются в меня. Спасибо вам. "не хлебом единым"
Дата: Воскресенье, 09.10.2011, 12:56 | Сообщение # 157
Коренной житель
Группа: Пользователи
Сообщений: 236
Статус: Оффлайн
МНЕ ИМЯ - МАРИНА, Я - БРЕННАЯ ПЕНА МОРСКАЯ...
08 октября 1892 года родилась Марина Ивановна Цветаева. Жители великой и могучей страны по объективным причинам не знали о её существовании до середины 80-х годов прошлого века. Я не буду объяснять подробно почему мы были незнакомы с её творчеством.
Скажу только, что жена "белого" офицера, открыто не признавшая октябрьскую революцию 1917 года, эмигрировавшая за мужем в Берлин - Прагу - Францию, не могла быть признана властями, страны, раскинувшейся от Балтики до Тихого океана, поэтом.
Моё знакомство с творчеством Цветаевой было, как у всех жителей той могучей страны, исподтишка. Цветаева была и её не было. Мне нравились песни "Мне нравится, что Вы больны не мной", "Под лаской плюшевого пледа" , "Генералам 12-го года". А уж про "Реквием" и говорить не приходится. Любил, но не знал кто же автор.
Изучая русскую литературу, слышал об Ахматовой, Пастернаке, но ничего не знал о Марине Цветаевой. Ознобом, как от лихорадки, были стихи, которые мне удалось прочитать в 1987 году.
Красною кистью Рябина зажглась. Падали листья. Я родилась.
Спорили сотни Колоколов. День был субботний: Иоанн Богослов.
Мне и доныне Хочется грызть Жаркой рябины Горькую кисть.
И - вдруг - всплыло: имя - Марина, фамилия - Цветаева. Марина - морская, Цветаева - цветы, цвет, свет...
Помню, как доставали отксерокопированные на 5-6-й раз самиздатовские сборники, напечатанные на печатной машинке, как эти "книжки" ходили по рукам, их давали на ночь, чтобы переписать от руки или просто прочитать залпом.
Бабушка подарила мне на двадцатилетие книгу в мягком переплёте. Это была цветаевская проза "Наталья Гончарова". И опять - залпом!
Чуть позже в продаже появятся сборники её стихов, их будут раскупать мгновенно. Заговорят о Марине Ивановне Цветаевой как об очень тонком и опередившей Время женщине - поэте.
Моя любовь к ней неподдельная и благодарен двум людям за их помощь мне в познании себя через её творчество.
С первым мы познакомились в чате (были такие в начале "нулевых"). Он - по большому счёту - открыл мне творчество Марины Цветаевой. Он знал её стихи наизусть, он, взяв меня за руку, привёл в Борисоглебский, к её дому. Я не помню ни его имени, ни фамилии, я знаю только одно, что он работал на РТР. Возможно, что тогда я поступил по отношению к этому человеку не совсем красиво, но именно ЗА Марину Цветаеву - поклон ему и уважение.
Второй человек - это Володя. За эдаким образом ловеласа и любителя дневников о своих похождениях скрывается очень чуткий человек. Умный, грамотный, добрый, а не добренький. Именно он мне предложил этой весной сходить не в пивной ресторан "ЁРШ", а в дом-музей Марины Цветаевой в Борисоглебском переулке.
Я испытал потрясение, войдя в её дом. Вы не поверите, но я даже прикоснулся к окнному стеклу в кабинете Марины Цветаевой. В то окно она смотрела и, возможно, барабанила по нему, в тот период, когда любила Софью Парнок.
Так простояла я - в тумане,- далекая добру и злу, тихонько пальцем барабаня по чуть звенящему стеклу.
Душой не лучше и не хуже, чем первый встречный: этот вот,- чем перламутровые лужи, где расплескался небосвод.
И мы с ним, выйдя из дома № 6 по Борисоглебскому переулку, получили какой-то заряд энергии, и это видно по тем фотографиям, что он выложил в своём альбоме в тот день.
А в июне меня угораздило сломать руку. Было больно и одиноко и я, гуляя по Гродно, вдруг - сам не знаю почему - захотел почитать стихи Марины. Зашёл в книжный магазин, а там: Донцова, Маринина, какие-то книги про "тайны кремлёвских правителей", детские книжки, бОльше напоминающие раскраски из моего детства. Продавец долго искала и - о, чудо! из подсобки была принесена книга. Нет! Не в красном переплёте, а тёмно-зелёном, но со стихами Марины. Оплатив, я вышел из душного магазинчика на улицу. Там было здорово, только что прошла гроза, всё было умыто июньским ливнем, сел ещё на мокрую лавочку и взахлёб начал читать стихи.
Теперь эта книга постоянно со мной. Я читаю их, каждый раз находя что-то новое для себя в её стихах. Напитываюсь её поэзией. Цветаевская проза - это отдельная тема, очень яркая, точная и припечатывающая.
А из стихов июня, пожалуй, это:
Ушел - не ем: Пуст - хлеба вкус. Всё - мел. За чем ни потянусь.
...Мне хлебом был, И снегом был. И снег не бел, И хлеб не мил.
И чтобы не говорили о Марине Ивановне, но именно слова того - первого моего знакомого - я запомнил на всю свою жизнь:
- Раз прикоснувшись к её творчеству, ты никогда не уйдёшь от её стихов. В ней - Марине Цветаевой - есть магия, она притягивает и притягивает постоянно. Марина Цветаева - это любовь навсегда!
Марина Цветаева - Вы, идущие мимо меня
Марина Цветаева - Тоска по родине. Вы только вслушайтесь и ...
А это уже Марине.
Осип Мандельштам Марине Цветаевой
С днём рождения, Марина Ивановна Цветаева!
Марина Ивановна Цветаева (1892 - 1941)
Марина Ивановна Цветаева (1892 - 1941)
Марина Ивановна Цветаева (1892 - 1941)
Памятник Марине Цветаевой в Борисоглебском переулке в Москве
Дата: Суббота, 22.10.2011, 10:25 | Сообщение # 158
Авторитет
Группа: Друзья
Сообщений: 801
Статус: Оффлайн
Алексей, на заре перестройки в одной нашей местной газете появились выдержки из писем Бориса Пастернака и Марины Цветаевой 1926 года. Они не были лично знакомы, а писали о такой любви, любви к родственным душам.
Борис Пастернак-Марине Цветаевой.
Наконец-то я с тобой. Так как мне все ясно и я в нее верю, то можно бы молчать, предоставив все судьбе, такой головокружительно-незаслуженной, такой преданной. Но именно в этой мысли столько чувства к тебе, если не все оно целиком, что с ней не совладать. Я люблю тебя так сильно, так вполне, что становлюсь вещью в этом чувстве, как купающийся в бурю, и мне надо, чтобы оно подмывало меня, клало на бок, подвешивало за ноги вниз головой * — я им спеленут, я становлюсь ребенком.
Я четвертый вечер сую в пальто кусок мглисто-слякотной, дымно-туманной ночной Праги, с мостом то вдали, то вдруг с тобой, перед самыми глазами. Прямо непостижимо, до чего ты большой поэт! Болезненно близко и преждевременно подступило к горлу то, что будет у нас, и кажется скоро, потому что этим воздухом я дышу уже и сейчас. Mein grosstes Leben lebe ich mit dir *. Я мог бы залить тебя сейчас смехом и взволнованным любованьем, и уже и сейчас, поводив по своей жизни и рассказав про ее основанья, крылья, перистили и пр. показать тебе, где в ней начинаешься ты (очень рано, в шестилетнем возрасте!), где исчезаешь, возобновляешься (Мариной Цветаевой Верст), напоминаешь собственное основанье, насильно теснишься мною назад, и вдруг, с соответствующими неожиданностями в других частях (об этом в другом, следующем письме) начинаешь наступать, растешь, растешь, повторяешь основанье и обещаешь завершить собою все, объявив — шестилетнюю странность лицом целого, душой зданья. Ты моя безусловность, ты, с головы до ног горячий, воплощенный замысел, как и я, ты — невероятная награда мне за рожденье и блужданья, и веру в бога и обиды. Как удивительно что ты — женщина. При твоем таланте это ведь такая случайность! И вот, за возможностью жить при тебе. И как раз я рождаюсь. Какое счастье. Если ты еще не слышишь, что об этом чуде я и говорю тебе, то это даже лучше. Я люблю и не смогу не любить тебя долго, постоянно, всем небом, всем нашим вооруженьем, я не говорю, что целую тебя только оттого, что они падут сами, лягут помимо моей воли, и оттого что этих поцелуев я никогда не видал. Я боготворю тебя. Когда перечитываю письма, — ничего не понимаю. А ты? Какое-то семинарское удручающее однословье!
Марина Цветаева - Борису Пастернаку.
Борис, я не живу назад, я никому не навязываю ни своих шести, ни своих шестнадцати лет, — почему меня тянет в твое детство, почему меня тянет — тянуть тебя в свое? (Детство: место, где все осталось так и там). Я с тобой сейчас, в Вандее мая 26 года, непрерывно играю в какую-то игру, что в игру — в игры! — разбираю с тобой ракушки, щелкаю с кустов зеленый (как мои глаза, сравнение не мое) крыжовник. Борис, но одно: Я НЕ ЛЮБЛЮ МОРЯ. Не могу. Столько места, а ходить нельзя. Раз. Оно двигается, а я гляжу. Два. Борис, да ведь это та же сцена, т. е. моя вынужденная заведомая неподвижность. Моя косность. Моя — хочу или нет — терпимость. А ночью! Холодное, шарахающееся, невидимое, нелюбящее, исполненное себя — как Рильке! (Себя или божества — равно). Землю я жалею: ей холодно. Морю не холодно, это и есть — оно, все, что в нем ужасающего — оно. Суть его. Огромный холодильник (Ночь). Или огромный котел (День). И совершенно круглое. Чудовищное блюдце. Плоское, Борис. Огромная плоскодонная люлька, ежеминутно вываливающая ребенка (корабли). Его нельзя погладить (мокрое). На него нельзя молиться. Море — диктатура, Борис. Гора — божество. Гора разная. Гора умаляется до Мура (умиляясь им!). Гора дорастает до гётевского лба и, чтобы не смущать, превышает его. Гора с ручьями, с норами, с играми. Гора — это прежде всего мои ноги, Борис. Моя точная стоимость. Гора — и большое тире, Борис, которое заполни глубоким вздохом
Борис, я только что с моря и поняла одно. Я постоянно, с тех пор, как впервые не полюбила ***, порываюсь любить его, в надежде, что может быть выросла, изменилась, ну просто: а вдруг понравится? Точь-в-точь как с любовью. Тождественно. И каждый раз: нет, не МОЕ, не могу. То же страстное въигрыванье (о не заигрыванье! никогда) гибкость до предела, попытка проникнуть через слово (слово ведь больше, чем вещь: оно само — вещь, которая есть только — знак. Назвать — овеществить а не развоплотить) — и — отпор. И то же неожиданное блаженство, которое забываешь, как только вышел (из воды, из любви) — невосстановимое, нечислящееся. На берегу я записала в книжку, чтобы тебе сказать: Есть вещи, от которых я в постоянном состоянии отречения: МОРЕ, ЛЮБОВЬ. А знаешь, Борис, когда я сейчас ходила по пляжу, волна явно подлизывалась. Океан, как монарх, как алмаз: слышит только того, кто его не поет. А горы — благодарны (божественны). Здравствуй, Борис! Шесть утра, все веет и дует. Я только что бежала по аллейке к колодцу (две разные радости: пустое ведро, полное ведро) и всем телом, встречающим ветер, здоровалась с тобой. У крыльца (уже с полным) вторые скобки: все еще спали — я остановилась, подняв голову навстречу тебе. Так я живу с тобой, утра и ночи, вставая в тебе, ложась в тебе. Сибирячка
- Боль, да что Вы! Ну не заплатили, пообещали и не заплатили за работу, пообщали что-то сделать и не выполнили своё обещание, да Бог с ним! Проблемы - с чем?! Разумеется, со мной (у меня), но никаких проблем на лице нет и быть не может. Только сердцу чуточку больно. Что Вы, плакать? Никогда!
Иду по самому краю платформы, сколько раз сам себе говорил:
- Не смей ТАК близко проходить по краю, одно неосторожное движение и ты - там!
Однако часто-часто хожу так. Что это: игра в "русскую рулетку", явное пренебрежение своей жизнью, бравада (перед кем или перед чем?).
Какую боль смогу выдержать, надолго ли меня хватит? Пока не знаю, знаю, что сломать руку - очень больно, знаю, что упасть камнем вниз со скалы - больно, захлебнуться в потоке ледяной воды - страшно. А вот когда обидели? Это как, насколько больно? И как терпеть эту боль: с улыбкой на устах или с почерневшими от боли зрачками, но молча, или в крике, разрывая собственные лёгкие и барабанные перепонки окружающих?
Недавно наблюдал такую картину. В переполненном вагоне метро сидела пожилая женщина. Напротив стояла молодая девушка, у которой в руках была извечно свежая утренняя газета "METRO" с несвежими новостями, в ушах - наушники от плеера. Разумеется, девица не держалась рукой за поручень. Вагон качнуло при торможении, и девица каблуком своего сапога наступила на ногу пожилой женщины. Та секунду - другую пыталась терпеть невыносимую боль, но не смогла, расплакалась навзрыд, не стесняясь никого и не пряча слёз. Девица, по-моему, даже не поняла, что наступила кому-то на ногу, просто повернулась и пошла на выход. Женщина плакала всю дорогу до "Шаболовки".
А я задумался: насколько я смогу вытерпеть боль? До какого предела можно её - боль - терпеть, а когда можно плакать?
Вот вы, сидящие здесь, плакали от боли? Насколько вас хватило её терпеть? А смерть близкого, родного человека - это очень больно? А обман да ещё когда в глаза улыбаются - это сильно или не очень?
И как боль-то перенести, как её - суку - вынести, донести до конца? Как?!
Дата: Вторник, 01.11.2011, 00:22 | Сообщение # 162
Коренной житель
Группа: Пользователи
Сообщений: 236
Статус: Оффлайн
ПРО ДЕПРЕССИЮ...
- Маш, у тебя депрессняк бывает?!, - я сижу на кухоньке и курю, нет! я дымлю, как паровоз, а Машка, эта шустрая коротышка, лазает по настенным шкафам, вспоминая куда накануне убрала пачку кофе.
- Ты меня не слышишь, Машуня?!, - я яростно гашу окурок в пепельнице. И поднимаю на Маху глаза.
Машка - моя подруга. Знаете, с такими легко быть другом. Ибо она ничего кроме дружбы от тебя и не ждёт. Ну сами посудите: пятеро детей. Старшему - Женьке 22 года, учится и работает. Приходит только ночевать и поиграть в компьютер. Дочке Алёнке - девятнадцать. Учится на юрфаке университета. Подрабатывает помощником юриста в частной юрфирме. Живёт отдельно, но Машка за ней приглядывает. По телефону. Часто разговаривает по вечерам, придя уставшая с работы. Катюшка, ей 15. Врачи что-то не то ей "вкололи" в детстве во время болезни. Ребёнок - инвалид, одним словом. От дома - ни на шаг. Машка её любит больше всех своих детей. Данька, ему 13 лет. Учится и хорошо рисует. Точнее - не учится, но хорошо рисует и "нянька" за Катей. И последний - Ванечка...
Ванька из детского дома. Машка поехала туда с какой-то проверкой из администрации.
- Понимаешь, Fadin, я - когда вошла в детский дом - увидела его глазёнки. Ему тогда пять лет было. Села и заревела. И он ко мне прижался и - вдруг - обращается ко мне:
- Мамка! Ты же мамка моя, да?!... А я ещё пуше реву. Стала документы собирать, оформлять усыновление. Так меня мэр в кабинет вызвал и пальцем у виска крутит:
- Летуновская, мать твою!!! Ты в своём уме?! А кто ж работать-то будет?! У тебя и так их четверо, а ты пятого усыновить решила...
Ну я тут и рассерчалась на мэра. Всё и высказала ему в глаза. Он аж глаза на меня выпучил и молчит... Развернулась и вышла из кабинета, хлопнув дверью.
Так Ваня и стал членом семьи. Кофе она нашла в спальне, в платяном шкафу. Как выяснилось, это Ваня его туда спрятал. То ли играл, то ли ещё по какой причине спрятал.
Пока Машка кофе варила, у неё в ванной комнате лампочка перегорела. Тут как тут Иван.
- Дядя, а ты лампочку починить сможешь? Если надо, то я буду тебе помогать, хорошо? Тебе что для этого нужно?, - он сыпал и сыпал вопросы, чаще - отвечая на них сам.
Лампочка была благополучно заменена и детской радости не было предела.
Огромная кастрюля литров на 7 или больше.
- Ртов-то у меня много. Приходится по-многу готовить. Машка устала после работы, но вида не подаёт. Ей ещё нужно проверить уроки у Даньки и у Вани. Дать лекарства Катюше, поговрить с мамой (а как же я бы одна управлялась с эдакой оравой?), ответить на пару телефонных звонков, уложить всех спать и ... сесть за компьютер, чтобы немного поработать. Должность начальника юридического отдела администрации района обязывает знать много и даже очень много.
- Fadin, ну какая - к чёрту - депрессия?! О чём ты? Жить надо! Я, например, в Тайланд собралась с подругами. Поедешь с нами?! А зимой я на лыжах люблю кататься.
А вы - депрессия... "Жениться Вам, барин, надо" ...
Дата: Воскресенье, 27.11.2011, 22:43 | Сообщение # 163
Коренной житель
Группа: Пользователи
Сообщений: 236
Статус: Оффлайн
ДАЙ СИЛЫ ТЕРПЕТЬ, ПРОЩАТЬ И ЛЮБИТЬ...
Дождь то моросил по асфальту, то стучал по карнизам, то бился мокрой веткой мне в окно. Сыро, пасмурно и неуютно. Свет лампы, музыка в наушниках, ароматный кофе в любимой чашке, мерцающий экран монитора перед глазами и покой в этом мире бущующем.
Это завтра будет суета, пробки, давка в метро, гул и шум Москвы. Это завтра, а сегодня - тишина и покой дома. Дом - крепость. Это святое. Это превыше всего и над всем и всеми.
Страшно когда этот мир, состоящий из четырёх стен, потолка и пола рушится в одночасье.
Дата: Воскресенье, 29.01.2012, 21:54 | Сообщение # 164
Коренной житель
Группа: Пользователи
Сообщений: 236
Статус: Оффлайн
ТЕЛЕГРАММА
Октябрь был на редкость холодный, ненастный. Тесовые крыши почернели.
Спутанная трава в саду полегла, и все доцветал и никак не мог доцвесть и осыпаться один только маленький подсолнечник у забора.
Над лугами тащились из-за реки, цеплялись за облетевшие ветлы рыхлые тучи. Из них назойливо сыпался дождь.
По дорогам уже нельзя было ни пройти, ни проехать, и пастухи перестали гонять в луга стадо.
Пастуший рожок затих до весны. Катерине Петровне стало еще труднее вставать по утрам и видеть все то же: комнаты, где застоялся горький запах нетопленных печей, пыльный «Вестник Европы», пожелтевшие чашки на столе, давно не чищенный самовар и картины на стенах. Может быть, в комнатах было слишком сумрачно, а в глазах Катерины Петровны уже появилась темная вода, или, может быть, картины потускнели от времени, но на них ничего нельзя было разобрать. Катерина Петровна только по памяти знала, что вот это – портрет ее отца вот эта – маленькая, в золотой раме – подарок Крамского, эскиз к его «Неизвестной».
Катерина Петровна доживала свой век в старом доме, построенном ее отцом – известным художником.
В старости художник вернулся из Петербурга в свое родное село, жил на покое и занимался садом. Писать он уже не мог: дрожала рука, да и зрение ослабело, часто болели глаза.
Дом был, как говорила Катерина Петровна, «мемориальный». Он находился под охраной областного музея. Но что будет с этим домом, когда умрет она, последняя его обитательница, Катерина Петровна не знала.
А в селе – называлось оно Заборье – никого не было, с кем бы можно было поговорить о картинах, о петербургской жизни, о том лете, когда Катерина Петровна жила с отцом в Париже и видела похороны Виктора Гюго.
Не расскажешь же об этом Манюшке, дочери соседа, колхозного сапожника, - девчонке, прибегавшей каждый день, чтобы принести воды из колодца, подмести полы, поставить самовар.
Катерина Петровна дарила Манюшке за услуги сморщенные перчатки, страусовые перья, стеклярусную черную шляпу.
- На что это мне? – хрипло спрашивала Манюшка и шмыгала носом. – Тряпичница я, что ли?
- А ты продай, милая,- шептала Катерина Петровна. Вот уже год, как она ослабела и не могла говорить громко. – Ты продай.
- Сдам в утиль, - решала Манюшка, забирала все и уходила.
Изредка заходил сторож при пожарном сарае – Тихон тощий, рыжий. Он еще помнил, как отец Катерины Петровны приезжал из Петербурга, строил дом, заводил усадьбу.
Тихон был тогда мальчишкой, но почтение к старому художнику сберег на всю жизнь. Глядя на его картины, он громко вздыхал:
- Работа натуральная!
Тихон хлопотал часто без толку, от жалости, но все же помогал по хозяйству: рубил в саду засохшие деревья, пилил их, колол на дрова. И каждый раз, уходя, останавливался в дверях и спрашивал:
- Не слышно, Катерина Петровна, Настя пишет чего или нет?
Катерина Петровна молчала, сидя на диване, - сгорбленная, маленькая, - и все перебирала какие-то бумажки в рыжем кожаном ридикюле. Тихон долго сморкался, топтался у порога.
- Ну, что ж, - говорил он, не дождавшись ответа. – Я, пожалуй, пойду, Катерина Петровна.
- Иди, Тиша, - шептала Катерина Петровна. – Иди, бог с тобой!
Он выходил, осторожно прикрыв дверь, а Катерина Петровна начинала тихонько плакать. Ветер свистел за окнами в голых ветвях, сбивал последние листья. Керосиновый ночник вздрагивал на столе. Он был, казалось, единственным живым существом в покинутом доме, - без этого слабого огня Катерина Петровна и не знала бы, как дожить до утра.
Ночи были уже долгие, тяжелые, как бессонница. Рассвет все больше медлил, все запаздывал и нехотя сочился в немытые окна, где между рам еще с прошлого года лежали поверх ваты когда-то желтые осенние, а теперь истлевшие и черные листья.
Настя, дочь Катерины Петровны и единственный родной человек, жила далеко, в Ленинграде. Последний раз она приезжала три года назад.
Катерина Петровна знала, что Насте теперь не до нее, старухи. У них, у молодых свои дела, свои непонятные интересы, свое счастье. Лучше не мешать. Поэтому Катерина Петровна очень редко писала Насте, но думала о ней все дни, сидя на краешке продавленного дивана так тихо, что мышь, обманутая тишиной, выбегала из-за печки, становилась на задние лапки и долго, поводя носом, нюхала застоявшийся воздух.
Писем от Насти тоже не было, но раз в два-три месяца веселый молодой почтарь Василий приносил Катерине Петровне перевод на двести рублей. Он осторожно придерживал Катерину Петровну за руку, когда она расписывалась, чтобы не расписалась там, где не надо.
Василий уходил, а Катерина Петровна сидела, растерянная, с деньгами в руках. Потом она надевала очки и перечитывала несколько слов на почтовом переводе. Слова были все одни и те же: столько дел, что нет времени не то что приехать, а даже написать настоящее письмо.
Катерина Петровна осторожно перебирала пухлые бумажки. От старости она забывала, что деньги эти вовсе не те, какие были в руках у Насти, и ей казалось, что он денег пахнет Настиными духами.
Как-то, в конце октября, ночью, кто-то долго стучал в заколоченную уже несколько лет калитку в глубине сада.
Катерина Петровна забеспокоилась, долго обвязывала голову теплым платком, надела старый салоп, впервые за этот год вышла из дому. Шла она медленно, ощупью. От холодного воздуха разболелась голова. Позабытые звезды пронзительно смотрели на землю. Палые листья мешали идти.
Около калитки Катерина Петровна тихо спросила:
- Кто стучит?
Но за забором никто не ответил.
- Должно быть, почудилось, - сказала Катерина Петровна и побрела назад.
Она задохнулась, остановилась у старого дерева, взялась рукой за холодную, мокрую ветку и узнала: это был клен.
Его она посадила давно, еще девушкой-хохотушкой, а сейчас он стоял облетевший, озябший, ему некуда было уйти от этой бесприютной, ветреной ночи.
Катерина Петровна пожалела клен, потрогала шершавый ствол, побрела в дом и в ту же ночь написала Насте письмо.
«Ненаглядная моя, - писала Катерина Петровна. – Зиму эту я не переживу. Приезжай хоть на день. Дай поглядеть на тебя, подержать твои руки. Стара я стала и слабо до того, что тяжело мне не то что ходить, а даже сидеть и лежать, - смерть забыла ко мне вижу. Нынче осень плохая. Так тяжело; вся жизнь, кажется, не была такая длинная, как одна эта осень».
Манюшка, шмыгая носом, отнесла это письмо на почту, долго засовывала его в почтовый ящик и заглядывала внутрь, - что там? Но внутри ничего не было видно – одна жестяная пустота.
Настя работала секретарем в Союзе художников. Работы было много. Устройство выставок, конкурсов – все это проходило через ее руки.
Письмо от Катерины Петровны Настя получила на службе. Она спрятала его в сумочку, не читая, - решила прочесть после работы. Письма Катерины Петровны вызывали у Насти вздох облегчения: раз мать пишет – значит, жива. Но вместе с тем от них начиналось глухое беспокойство, будто каждое письмо было безмолвным укором.
После работы Насте надо было пойти в мастерскую молодого скульптора Тимофеева, посмотреть, как он живет, чтобы доложить об этом правлению Союза. Тимофеев жаловался на холод в мастерской и вообще на то, что его затирают и не дают развернуться.
Открыл сам Тимофеев – маленький, решительный, злой. Он был в пальто. Шею он замотал огромным шарфом, а на его ногах Настя заметила дамские фетровые боты.
- Не раздевайтесь, - буркнул Тимофеев. – А то замерзнете. Прошу!
Из мастерской пахнуло чадом. На полу около бочки с мокрой глиной горела керосинка. На станках стояли скульптуры, закрытые сырыми тряпками. За широким окном косо летел снег, заносил туманом Неву, таял в ее темной воде. Ветер посвистывал в рамках и шевелил на полу старые газеты.
- Боже мой, какой холод! – сказала Настя, и ей показалось, что в мастерской еще холоднее от белых мраморных барельефов, беспорядке развешанных по стенам.
- Вот, полюбуйтесь! – сердито сказал Тимофеев, пододвигая Насте испачканное глиной кресло. – Непонятно, как я еще не издох в этой берлоге. А у Першина в мастерской от калориферов дует теплом, как из Сахары.
- Вы не любите Першина? – осторожно спросила Настя.
- Выскочка! – сердито сказал Тимофеев. – Ремесленник! У его фигур не плечи, а вешалки для пальто. Его колхозница – каменная баба в подоткнутом фартуке. Его рабочий похож на неандертальского человека. Лепит деревянной лопатой. А хитер, милая моя, хитер, как кардинал.
- Покажите мне вашего Гоголя, - попросила Настя, чтобы переменить разговор.
- Перейдите! – угрюмо приказал скульптор. – Да нет, не туда! Вон в тот угол. Так!
Он снял с одной из фигур мокрые тряпки, придирчиво осмотрел ее со всех сторон, присел на корточки около керосинки, грея руки, и сказал:
- Ну вот он, Николай Васильевич! Теперь прошу!
Настя вздрогнула. Насмешливо, зная ее насквозь, смотрел на нее остроносый сутулый человек. Настя видела, как на его виске бьется тонкая склеротическая жилка.
- Замечательно! – с трудом ответила Настя. – Это действительно превосходно.
Тимофеев горько засмеялся.
- Превосходно, - повторил он. – Все говорят: превосходно. И Першин и Матьяш, и всякие знатоки из всяких комитетов. А толку что? Здесь – превосходно, а там, где решается моя судьба как скульптора, там тот же Першин только неопределенно хмыкнет – и готово. А Першин хмыкнул – значит, конец!.. Ночи не спишь! – крикнул Тимофеев и забегал по мастерской, топая ботами. – Ревматизм в руках от мокрой глины. Три года читаешь каждое слово о Гоголе. Свиные рыла снятся!
Тимофеев поднял со стола груду книг, потряс ими в воздухе и силой швырнул обратно. Со стола полетела гипсовая пыль.
- Это все о Гоголе! – сказал он и вдруг успокоился. – Что? Я, кажется, вас напугал? Простите, милая, но, ей-богу, я готов драться.
- Ну что ж, будем драться вместе, - сказала Настя и встала.
Тимофеев крепко пожал ей руку, и она ушла с твердым решением вырвать во сто бы то ни стало этого талантливого человека из безвестности.
Настя вернулась в Союз художников, прошла к председателю и долго говорила с ним, горячилась, доказывала, что нужно сейчас же устроить выставку работ Тимофеева. Председатель постукивал карандашом по столу, что-то долго прикидывал и в конце концов согласился.
Настя вернулась домой, в свою старинную комнату на Мойке, с лепным золоченым потолком, и только там прочла письмо Катерины Петровны.
- Куда там сейчас ехать! – сказала она и встала. – Разве отсюда вырвешься!
Она подумала о переполненных поездах, пересадке на узкоколейку, тряской телеге, засохшем саде, неизбежных материнских слезах, о тягучей, ничем не скрашенной скуке сельских дней – и положила письмо в ящик письменного стола.
Две недели Настя возилась с устройством выставке Тимофеева.
Несколько раз за это время она ссорилась и мирилась с неуживчивым скульптором. Тимофеев отправлял на выставку свои работы с таким видом, будто обрекал их на уничтожение.
- Ни черта у вас не получится, дорогая моя, - со злорадством говорил он Насте, будто она устраивала не его, а свою выставку. – Зря я только трачу время, честное слово.
Настя сначала приходила в отчаяние и обижалась, пока не поняла, что все эти капризы от уязвленной гордости, что они наигранны и глубине души Тимофеев очень рад своей будущей выставке.
Выставка открылась вечером. Тимофеев злился и говорил, что нельзя смотреть скульптуру при электричестве.
- Мертвый свет! – ворчал он. – Убийственная скука! Керосин и то лучше.
- Какой же свет вам нужен, невозможный вы тип? – вспылила Настя.
- Свечи нужны! Свечи! – страдальчески закричал Тимофеев. – Как же можно Гоголя ставить под электрическую лампу. Абсурд!
На открытии были скульпторы, художники. Непосвященный, услышав разговоры скульпторов, не всегда мог бы догадаться, хвалят ли они работы Тимофеева или ругают. Но Тимофеев понимал, что выставка удалась.
Седой вспыльчивый художник подошел к Насте и похлопал ее по руке:
- Благодарю. Слышал, что это вы извлекли Тимофеева на свет божий. Прекрасно сделали. А то у нас, знаете ли, много болтающих о внимании к художнику, о заботе и чуткости, а как дойдет до дела, так натыкаешься на пустые глаза. Еще раз благодарю!
Началось обсуждение. Говорили много, хвалили, горячились, и мысль, брошенная старым художником о внимании к человеку, к молодому незаслуженно забытому скульптору, повторялась в каждой речи.
Тимофеев сидел нахохлившись, рассматривал паркет, но все же искоса поглядывал на выступающих, не зная, можно ли им верить или пока еще рано.
В дверях появилась курьерша из Союза – добрая и бестолковая Даша. Она делала Насте какие-то знаки. Настя подошла к ней, и Даша, ухмыляясь, подала ей телеграмму.
«Катя помирает. Тихон».
«Какая Катя? – растерянно подумала Настя. – Какой Тихон? Должно быть, это не мне».
Она посмотрела на адрес: нет, телеграмма была ей. Тогда только она заметила тонкие печатные буквы на бумажной ленте: «Зоборье».
Настя скомкала телеграмму и нахмурилась. Выступал Першин.
- В наши дни, - говорил он, покачиваясь и придерживая очки, - забота о человеке становится той прекрасной реальностью, которая помогает нам расти и работать. Я счастлив отметить в нашей среде, в среде скульпторов и художников, проявление этой заботы. Я говорю о выставке работ товарища Тимофеева. Этой выставкой мы целиком обязаны – да не в обиду будет сказано нашему руководству – одной из рядовых сотрудниц Союза, нашей милой Анастасии Семеновне.
Першин поклонился Насте, и все зааплодировали. Аплодировали долго. Настя смутилась до слез.
Кто-то тронул ее сзади за руку. Это был старый вспыльчивый художник.
- Что? – спросил он шепотом и показал глазами на скомканную в руке Насти телеграмму. – Ничего неприятного?
- Нет, - ответила Настя. – Это так… От одной знакомой…
- Ага! – пробормотала старик и снова стал слушать Першина.
Все смотрели на Першина, но чей-то взгляд, тяжелый и пронзительный, Настя все время чувствовала на себе и баялась поднять голову. «Кто бы это мог быть? – подумала она. – Неужели кто-нибудь догадался? Как глупо. Опять расходились нервы».
Она с усилием подняла глаза и тотчас отвела их: Гоголь смотрел на нее, усмехаясь. На его виске как будто тяжело билась тонкая склеротическая жилка. Насте показалось, что Гоголь тихо сказал сквозь зубы: «Эх, ты!»
Настя быстро встала, вышла, торопливо оделась внизу и выбежала на улицу.
Валил водянистый снег. На Исаакиевском соборе выступила серая изморозь. Хмурое небо все ниже опускалось на город, на Настю, на Неву.
Настя села на скамейку в сквере около Адмиралтейства и горько заплакала. Снег таял на лице, смешивался со слезами.
Настя вздрогнула от холода и вдруг поняла, что никто ее так не любил, как эта дряхлая, брошенная всеми старушка, там, в скучном Заборье.
«Поздно! Маму я уже не увижу», - сказала она про себя и вспомнила, что за последний год она впервые произнесла это детское милое слово – «мама».
Она вскочила, быстро пошла против снега, хлеставшего в лицо.
«Что ж это, мама? Что? – думала она, ничего не видя. – Мама! Как же это могло так случиться? Ведь никого же у меня в жизни нет. Нет и не будет роднее. Лишь бы успеть, лишь бы она увидела меня, лишь бы простила».
Настя вышла на Невский проспект, к городской станции железных дорог.
Она опоздала. Билетов уже не было.
Настя стояла около кассы, губы у нее дрожали, она не могла говорить, чувствуя, что от первого же сказанного слова она расплачется навзрыд.
Пожилая кассирша в очках выглянула в окошко.
- Что с вами, гражданка? – недовольно спросила она.
- Ничего, - ответила Настя. – У меня мама…
Настя повернулась быстро пошла к выходу.
- Куда вы? - крикнула кассирша. – Сразу надо было сказать. Подождите минутку.
В тот же вечер Настя уехала. Всю дорогу ей казалось, что «Красная стрела» едва тащится, тогда как поезд стремительно мчался сквозь ночные леса, обдавая из паром и оглашая протяжным предостерегающим криком.
Тихон пришел на почту, пошептался с почтарем Василием, взял у него телеграфный бланк, повертел его и долго, вытирая рукавом усы, что-то писал на бланке корявыми буквами. Потом осторожно сложил бланк, засунул в шапку и поплелся к Катерине Петровне.
Катерина Петровна не вставала уже десятый день. Ничего не болело, но обморочная слабость давила на грудь, на голову, на ноги, и трудно было вздохнуть. Манюшка шестые сутки не отходила от Катерины Петровны. Ночью она, не раздеваясь, спала на продавленном диване. Иногда Манюшке казалось, что Катерина Петровна уже не дышит. Тогда она начинала испуганно хныкать и звала:
- Бабка? А, бабка? Ты жива?
Катерина Петровна шевелила рукой под одеялом, и Манюшка успокаивалась.
В комнатах с самого утра стояла по углам ноябрьская темнота, но было тепло. Манюшка топила печку. Когда веселый огонь освещал бревенчатые стены, Катерина Петровна осторожно вздыхала – от огня комната делалась уютной, обжитой, какой она была давным-давно, еще при Насте. Катерина Петровна закрывала глаза, и из них выкатывалась и скользила по желтому виску, запутывалась в седых волосах одна-единственная слезинка.
Пришел Тихон. Он кашлял, сморкался и, видимо, был взволнован.
- Что, Тиша? – бессильно спросила Катерина Петровна.
- Похолодало, Катерина Петровна! – бодро сказал Тихон и с беспокойством посмотрел на свою шапку. – Снег скоро выпадет. Оно к лучшему. Дорогу морозцем собьет – значит, и ей будет способнее ехать.
- Кому? – Катерина Петровна открыла глаза и сухой рукой начала судорожно гладить одеяло.
- Да кому же другому, как не Настасье Семеновне, - ответил Тихон, криво ухмыляясь, как не Настасье Семеновне, - ответил Тихон, криво ухмыляясь, и вытащил из шапки телеграмму. – Кому, как не ей.
Катерина Петровна хотела подняться, но не смогла, снова упала на подушку.
- Вот! – сказал Тихон, осторожно, развернул телеграмму и протянул ее Катерине Петровне.
Но Катерина Петровна ее не взяла, а все так же умоляюще смотрела на Тихона.
- Прочти, - сказала Манюшка хрипло, - Бабка уже читать не умеет. У нее слабость в глазах.
Тихон испуганно огляделся, поправил ворот, пригладил рыжие редкие волосы и глухим, неуверенным голосом прочел: «Дожидайтесь, выехала. Остаюсь всегда любящая дочь ваша Настя».
- Не надо, Тиша! – тихо сказала Катерина Петровна. – Не надо милый. Бог с тобой. Спасибо тебе за доброе слово, за ласку.
Тихон сидел в холодной прихожей на лавочке, курил, опустив голову, сплевывал и вздыхал, пока не вышла Манюшка и не поманила в комнату Катерины Петровны.
Тихон вошел на цыпочках и всей пятерней отер лицо. Катерина Петровна лежала бледная, маленькая, как будто безмятежно уснувшая.
- Не дождалась, - пробормотал Тихон. – Эх, горе ее горькое, страданье неписаное! А ты смотри, дура, - сказал он сердито Манюшке, - за добро плати добром, не будь пустельгой. Сиди здесь, а я сбегаю в сельсовет, доложу.
Он ушел, а Манюшка сидела на табурете, подобрав колени, тряслась и смотрела не отрываясь на Катерину Петровну.
Хоронили Катерину Петровну на следующий день. Подморозило. Выпал тонкий снежок. День побелел, и небо было сухое, светлое, но серое, будто над головой протянули вымытую, подмерзшую холстину. Дали за рекой стояли сизые. От них тянуло острым и веселым запахом снега. Схваченной первым морозом ивовой коры.
На похороны собрались старухи и ребята. Гроб на кладбище несли Тихон, Василий и два брата Малявины – старички, будто заросшие чистой паклей. Манюшка с братом Володькой несла крышку гроба и не мигая смотрела перед собой.
Кладбище было за селом, над рекой. На нем росли высокие, желтые от лишаев вербы.
По дороге встретилась учительница. Она недавно приехала из областного города и никого еще в Заборье не знала.
Учительница была молоденькая, застенчивая, сероглазая, совсем еще девочка. Она увидела похороны и робко остановилась, испуганно посмотрела на маленькую старушку в гробу. На лицо старушки падали и не таяли колкие снежинки. Там, в областном городе, у учительницы осталась мать – вот такая же маленькая, вечно взволнованная заботами о дочери и такая же совершенно седая.
Учительница постояла и медленно пошла вслед за гробом. Старухи оглядывались на нее, шептались, что вот, мол, тихая такая девушка и ей трудно будет первое время с ребятами – уж очень они в Зоборье самостоятельные и озорные.
Учительница наконец решилась и спросила одну их старух, бабку Матрену:
- Одинокая, должно быть, была эта старушка?
- И-и, мила-ая, - тотчас запела Матрена, - почитай что совсем одинокая. И такая задушевная была, такая сердечная. Все, бывало, сидит и сидит у себя на диванчике одна, не с кем ей слова сказать. Такая жалость! Есть у нее в Ленинграде дочка, да, видно, высоко залетела. Так вот и померла без людей, без сродственников.
На кладбище гроб поставили около свежей могилы. Старухи кланялись гробу, дотрагивались темными руками до земли. Учительница подошла к гробу, наклонилась и поцеловала Катерину Петровну в высохшую желтую руку. Потом быстро выпрямилась, отвернулась и пошла к разрушенной кирпичной ограде.
За оградой, в легком перепархивающем снегу лежала любимая, чуть печальная, родная земля.
Учительница долго смотрела, слушала, как за ее спиной переговаривались старики, как стучала по крышке гроба земля и далеко по дворам кричали разноголосые петухи – предсказывали ясные дни, легкие морозы, зимнюю тишину.
В Заборье Настя приехала на второй день после похорон. Она застала свежий могильный холм на кладбище – земля на нем смерзлась комками – и холодную темную комнату Катерины Петровны, из которой, казалось, жизнь ушла давным-давно.
В этой комнате Настя проплакала всю ночь, пока за окнами не засинел мутный и тяжелый рассвет.
Уехала Настя крадучись, стараясь, чтобы ее никто не увидел и ни о чем не расспрашивал. Ей казалось, что никто, кроме Катерины Петровны, не мог снять с нее непоправимой вины, невыносимой тяжести.
Константин Георгиевич Паустовский ((19 (31) мая 1892, Москва — 14 июля 1968, Москва)
Василий Максимович Максимов (17 (29 января) 1844, деревня Лопино, близ Новой Ладоги — 18 ноября (1 декабря) 1911, Санкт-Петербург) - Всё в прошлом. 1889г. (Государственная Третьяковская галерея).
Василий Дмитриевич Поленов (20 мая (1 июня) 1844, Петербург — 18 июля 1927, усадьба Борок, Тульская область). Бабушкин сад. 1878г. (Государственная Третьяковская галерея).
Василий Дмитриевич Поленов (20 мая (1 июня) 1844, Петербург — 18 июля 1927, усадьба Борок, Тульская область). Больная. 1881-1886 гг. (Государстенная Третьяковская галерея).
Исаак Ильич Левитан (18 (30) августа 1860 — 22 июля (4 августа) 1900). Тишина. 1898г. (Государственный Русский музей).
Исаак Ильич Левитан (18 (30) августа 1860 — 22 июля (4 августа) 1900). Осенний день в Сокольниках.1879г. (Государственная Третьяковская галерея).
Да, Алексей, разбередил ты мне душу. Всё-таки Паустовский есть Паустовский. Читаешь и явственно ощущаешь, как по дому бродит одиночество. Прочитала вчера этот рассказ и он до сих пор меня не отпускает. Чувствую вину перед своими родителями за то, что большая часть моей жизни прошла вдали от них. Сибирячка
